Реферат: Кант, усеянное звёздами небо и категорический императив в душе.

Фрейд, определённым образом, разделял кантианские устремления, так как его использование понятия опыта может в некоторых случаях быть сопоставлено с понятием разума. Эта идея, разрабатываемая также Гегелем, описывается в отрывке, который часто упоминает Жак Лакан и в котором показывается равнозначность сперва рационального реальному, а затем реального рациональному.

Кант выводит из этой идеи, теодицеи природы и истории, радикальное утверждения о существовании чувства самого по себе. Такое решение, однако, не заставляет Фрейда исключить у субъекта какую бы то ни было драматическую сопричастность в реальном осуществлении своего желания. Это основы того, на чём Фрейд строит свою «науку, которая поднялась над этой хрупкой верой, той самой, которая, в общем, может всегда быть выражена в следующих терминах: все реальное рационально, и все рациональное реально» ([8], стр. 30).

Это вера, которая пронизывает парадигму ньютоновских законов природы и является верой в разум, из которого она стремится вывести свои законы. Но это всё довольно бесхитростная реальность, которую Фрейд доверяет полностью разуму, однако он, исследователь бессознательного, великий рационалист, знает, что в прошлом субъектов есть события травматического характера, которые тяжело вписываются в категорию реального. Но Фрейд совпадает с Кантом в том, что признаёт различные сферы реального и что проблемы, которые выдвигают один и другой, зарождаются тоже в различных сферах.

Но законы этой рациональности, полагаемые универсальными, тоже находят предел в психоаналитической мысли. Согласно Канту, разум дает уверенность и убеждённость в то, что испытывается самим субъектом. Внутри этой сферы опыта, такие фундаментальные понятия как пространство и время верны; говорится о сфере опыта, которая образует априори фундаментальные, как пространство и время, ньютоновские представления и, понятное дело, по этой причине универсальные и абсолютные.

Когда Кант имеет в виду пространство и время как категории априори, он придаёт им способность чувственного познания, которые опыт подразумевает, но который не является достаточным, чтобы объяснять их. И, тем не менее, это понятия, у которых нет применения в другой области, чем в самом опыте. Касательно позитивизма, речь идёт о таких абсолютных категориях, как у Канта и Ньютона.

Подобный упор на этот существенном аспекте вынуждает рассматривать логическую, психологическую и хронологическую проблему времени в историографическом контексте истории мышления и психоаналитической концепции этой темпоральности. Можно закончить на том, что Фрейд отходит от кантианских априори, когда он говорит об определённой внепространственности бессознательного и о его же явной вневременности, и, конечно, вообще о бессознательном мышлении. Тем не менее, с точки зрения скептицизма и рационализма, Фрейд более позитивист, чем Кант.

В прологе к «Тотему и табу» Фрейд упоминает Канта в следующих выражениях ([9], стр. 366): «Это различие [между анализом тотема и табу] связано с тем, что табу, собственно говоря, ещё существует у нас; хотя отрицательно понимаемое и перенесённое на другие содержания, по психологической природе своей оно является не чем иным, как «категорическим императивом» Канта, действующим навязчиво и отрицающим всякую сознательную мотивировку». Фрейд расширяет аналогию табу и сверх-Я, и в этом контексте вновь можно найти намёк на Канта в связи с культивированием нравственного сознания субъекта и категорическим императивом ([9], стр. 856): «Сверх-Я сохранило, таким образом, существенные черты интроецированных личностей [в течение Эдипова комплекса]: их власть, строгость и склонность к бдительности и наказанию […] подразумевается, что отделение инстинктов, спровоцированное таким нововведением в Я, должно было усиливать строгость. Сверх-Я, или же моральное сознание, которое действует в нем, может, таким образом, быть твердым, жестоким и неумолимым по отношению к Я из-за стремления оберегать само себя. Категорический императив Канта, следовательно, – прямой наследник комплекса Эдипа».

Обсуждая проблему понятия Вселенной, Фрейд упоминает снова Канта ([3], стр. 142): «В своей знаменитой фразе философ Кант приводит существование усеянного звёздами небосвода и морального закона в нашей душе как самые твердые свидетельства могущества Бога. Из такого сопоставления, весьма удачного, […] он выводит великую психологическую истину. Тот же отец (родительская инстанция), что дал жизнь ребенку и защитил от её же опасностей, показал ему то, что он был должен делать, и то, что не должен, показал ему необходимость подчиняться определённым ограничениям его инстинктивных желаний и заставил его узнать, что он должен уважать родителей и братьев, если он хочет стать приемлемым членом и быть принятым семейным, а затем и более широкими кругами. Посредством системы поощряющих премий и наказаний ребенок обучается знанию его общественных обязанностей и ему научается тому, что безопасность его жизни зависит от того, что родители, а затем и остальные, захотят ли и могут ли поверить в его любовь к ним. Все эти обстоятельства без изменений воссоединяет потом человек в религии».

Это истинный манифест недоверия метафизике, когда он сводит величие, в котором Кант полагал найти доказательства существования Бога, к психологическому закону, согласно которому боги не что иное, как проекция отцовского образа на небеса, связанная с категорическим императивом сверх-Я, наследника этой же самой отцовской констелляции. Это скептицизм, который делает Фрейда более позитивистским, чем Канта.