Реферат: Монтень о законах.

И у нас во Франции я замечал, что некоторые проступки, которые раньше карались смертью, некоторое время спустя объявлялись законными; и мы, которые обвиняем в этом других, можем сами, в зависимости от случайностей войны, оказаться в один прекрасный день виновными в оскорблении человеческого и божеского величия, поскольку наша справедливость по прошествии немногих лет превратится в свою противоположность, оказавшись несправедливостью.» Довольно тяжело с полной уверенностью судить, «что такое хорошо, и что такое плохо», ибо «добро и зло — одно и то же». То, что сегодня представляется верным, правильным, завтра может оказаться и вредным, неверным. С другой стороны, что для одного истинно, очевидно, то для другого может оказаться противоречивым, неочевидным и ложным. А посему и создать действительно вечные законы общественного бытия человеку, наверное, не под силу. Но и говорить, что таких законов вообще не существует, было бы неверным. Сушествуют и «вечные» ценности, и библейские заповеди, возникшие очень давно: «не убий», «не укради» и подобные.

«Мог ли древний бог яснее обличить людей в незнании бога и лучше преподать им, что религия есть не что иное, как их собс- твенное измышление, необходимое для поддержания их человеческого общества, чем заявив-как он это сделал-тем, кто искал наставления у его треножника, что истинной религией для каждого является та, которая охраняется обычаем той страны, где он родился…

Не только предположительно, но и на деле лучшее государственное устройство для любого народа-это то, которое сохранило его как целое. Особенности и основные достоинства этого государственного устройства зависят от породивших его обычаев. Мы всегда с большой охотой сетуем на условия, в которых живем. И все же я держусь того мнения, что жаждать власти немногих в государстве, где правит народ, или стремиться в монархическом государстве к иному виду правления — это преступление и безумие."

Эта мысль тем более интересна, если проследить ее на истории, скажем, России. Не говоря о событиях 1917 года, ибо тогда пришлось бы четко определиться с тем, что же произошло тогда: обычный «дворцовый» переворот, прикрытый идеями власти народа, или монархию сменила или, скажем, демократия, или «власть немно- гих». Возьмем, к примеру, выборы президента России и появление связанных с ними идейных утверждений типа «в России устанавливается демократическая форма правления». Если она только устанавливается, следовательно, до этого в стране не было демократического строя, а общественное устройство было каким-то иным (я намеренно не хочу вступать в полемику по вопросу нашего политического строя 1917 — 1991). Предположим, что сейчас действительно устанавливается политический строй, отличный от уже существовавшего ранее. Тогда, по Монтеню, прешествующий строй действительно был «не лучшим государственным уст- ройством», ибо не сохранил государства целым, следовательно, установление в стране нового общественного порядка рационально.

Однако это так при истинности нашего предположения о различии существовавшего и существующего устройства государства. Возникает и вопрос о строе, который пришел на смену старому. Сумеет ли он сохранить государство целым… Значить, в вопросе оценки рациональности смены существующих общественных устройств недостаточно критерия «сохранения целостности государства предшествующим строем», ибо последствия прихода на смену нового общественного порядка отнюдь, на мой взгляд, не однозначны. Быть может отчасти поэтому Монтень считает преступлением стремление к смене общественного распорядка.

«Смешно, когда философы, желая придать законам какую-то достоверность, утверждают, что существуют некоторые незыблемые и постоянные, неизменные законы нравственности, которые они именуют естественными, и которые в силу самой их сущности заложены в человеческом роде. Одни уверяют, что таких законов три, другие — что четыре, кто считает, что их больше, а кто — меньше. Эти разногласия подтверждают только, что указанная разновидность законов столь же сомнительна, как и все остальные. Эти жалкие законы

(ибо как назвать их иначе, если из бесконечного множества законов нет ни одного, который по милости судьбы или случайно выпавшему жребию был бы повсеместно принят по общему соглашению всех народов) столь ничтожны, что даже из этих трех или четырех избранных законов нет ни одного, которого не отвергли бы не то, что один какой-нибудь, а многие народы…» Позволю себе не совсем согласиться с философом, а, может быть, и просто уточнить его: библейские заповеди, о которых я говорила ранее, возможно встретить и в «Коране», и в «Талмуде» и т. д.; они являются признаваемыми, наверное, повсюду. Быть может, Монтень говорит о каких- то иных законах, называя их жалкими… Наверное, все же, так.

«Вещи выглядят по разному и могут восприниматься с различных точек зрения: отсюда главным образом и проистекает различие в мнениях. Один народ смотрит на какую-нибудь вещь с одной точки зрения и устанавливает себе о ней такое-то мнение, другой смотрит на нее иначе.

Нельзя представить себе ничего более ужасного, чем пожирание трупа собственного отца; и однако те народы, которые придерживались в древности такого обычая, видели в нем свидетельство благочестия и сыновней любви, ибо они считали, что таким путем обеспечивают своим родителям наиболее достойное и почетное погребение. Ведь пожирая останки своих отцов, они как бы хоронили их в самой сокровенной глубине своего тела и до какой-то степени оживляли и воскрешали своих отцов, превращая их путем пищеварения и питания в свою живую плоть. Нетрудно представить себе, каким жестоким и отвратительным показался бы людям, проникнутым этим суеверием, обычай предавать останки своих родителей земле, где трупы гниют и служат пищей животным и червям». Да, нравы и обычаи иногда различаются столь сильно, что возникает сомнение: да в наше ли это время, на нашей ли планете. Однако, на мой взгляд, человеку, являющемуся представителем целого человечества, присущи все-таки некоторые черты, общие для всех представителей этой части природы.

«Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании. Когда какая-нибудь часть займет неподобающее ей место, это дело легко поправимое; можно принимать меры и к тому, чтобы повреждения и порча, естественные для любой пищи, не увели нас слишком далеко от наших начал и основ. Но браться за переплавку такой громады и менять фундамент такого огромного здания — значит уподобляться тем, кто, чтобы подчистить начисто стирает написанное, кто хочет устранить отдельные недостатки, перевернув все на свете вверх тормашками, кто исцеляет болезни посредством смерти, стремясь не столько к изменению существующего порядка, сколько к его извращению. Мир сам себя не умеет лечить; он настолько нетерпелив ко всему, что его мучает, что помышляет только о том, как бы ему поскорее отделаться от недуга, не считаясь с ценой, которую необходимо за это платить. Мы убедились на тысяче примеров, что средства, применяемые им самим, обычно идут ему же во вред; избавиться от терзающей в данное мгновение боли вовсе не значит окончательно выздороветь, если при этом общее состояние не улучшилось.» Цена выздоровления бывает, конечно же разной, и исцелять болезнь посредством смерти вряд ли разумно, однако почему все-таки принимая роды больной женщины, для которой произведение на свет этого ребенка наверняка будет стоить жизни, и врачи, и сама мама прежде всего нацелены на спасение малыша…

«Те, кто расшатывает государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении. Плоды смуты никогда не достаются тому, кто ее вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие. Так как целость и единство нашей монархии были нарушены упомянутым новшеством, и ее величественное здание расшаталось и начало разрушаться, и так как это произошло, к тому же, в ее преклонные годы, в ней образовалось сколько угодно трещин и брешей, представляющих собой как бы ворота для названных бедствий. Величие государя, говорит некий древний писатель, труднее низвести от его вершины до половины, чем низвергнуть от половины до основания». Судя по событиям, происходящим у нас, это достаточно верно. Может быть, и в 17 мы решили «до основания разрушить» потому, что это было много легче…

«Государственное устройство, как утверждает Платон, — это нечто чрезвычайно могущественнное и с трудом поддающееся распаду. Нередко оно продолжает существовать, несмотря на смертельные, подтачивающие его изнутри недуги, несмотря на несообразность несправедливых законов, несмотря на тиранию, несмотря на развращенность и невежество должностных лиц, разнузданность и мятежность народа. Вр всех наших превратностях мы обращает взоры к том, что над нами, и смотрим на тех, кому лучше, чем нам; давайте же сравним себя с тем, что под нами; нет такого горемычного человека, который не нашел бы тысячи примеров, способных доставить ему утешение. Наша вина, что мы больше думаем о грядущей беде, чем о минувшей. Наше государство занемогло; но ведь и другие государства болели, бывало, еще серьезнее и тем не менее не погибли. Боги тешатся нами словно мячом и швыряют нас во все стороны. Светила роковым образом избрали римское государство, дабы показать на его примере свое могущество. Оно познало самые различные формы, прошло через все испытания, каким только может подвергнуться государство, через все, что приносит лад и разлад, счастье и несчастье. Кто же может отчаиваться в своем положении, зная о потрясениях и ударах, которые оно претерпело и которые все-таки выдержало!» Хочется надеяться, что и Россия тоже выдержит. Наверно, стоит восопльзоваться советом Монтеня и не смотреть со слезами на глазах на «цветущую Америку» — Россия была, и надеюсь, будет великой державой.