|
|
Любимой молодецкой забавой бала борьба. Русская борьба жесткая, атлетичная. Для нее характерны: в основном короткая дистанция, жесткие косые удары, подсечки, подножки, захваты ног, броски через грудь, различные удержания. Различались два вида схваток, когда поединок начинался борьбой за захват (как в современном самбо) и каждый борец стремился взять свой захват, и, когда борцы брали установленный правилами захват, самый распространенный из которых «крест». Время схватки не регламентировалось — боролись до победы. Победой считались, как правило, бросок противника и проведение удержания, лишающего его возможности сопротивляться. По договоренности могло быть определение победы.
С раннего возраста мальчики постигали искусство борьбы от старших, а также обменивались опытом со своими товарищами. Хорошо владеющие искусством борьбы мальчики пользовались уважением не только у сверстников, но и у старших.
Понятия «стиль» не существовало. Если бы у наших предков спросили, какого стиля они придерживаются, они бы очень удивились. В каждой российской губернии существовала своя манера борьбы, свои излюбленные приемы. Так, любимым приемом московских борцов была подсечка. Отсюда и известное выражение «Москва не бьет с носка». Манера борьбы, активный арсенал приемов в каждой местности огромной России отличались существенно, но понятие «стиль» включает в себя совсем другое. Это определение пришло к нам от народов Юго — Восточной Азии и определяет их образ мышления.
Великолепной школой боевой подготовки был русский кулачный бой. Кулачный бой был на столько популярен, что даже российские государи издавали указы, регламентирующие кулачные бои. Существовало три вида кулачных боев.
1. «Стенка на стенку». В этом случае бои проводились между деревнями, селами, улицами. В каждой «стенке» были свои организаторы, бойцы защиты и атаки, а также выбивающие наиболее сильных и организаторов противника. Очень многое зависело от организатора — командира «стенки». Его умение предвидеть ход боя, время выбить сильнейших у про-
тивника, вовремя сконцентрировать силы в нужном месте и ввести их в дело зачастую оказывались решающими, даже если данная «стенка» не имела таких сильных, как у противника, бойцов. Бывало, что с приходом нового организатора систематически проигрывающая команда начинала побеждать (есть очень хороший рассказ об этом у писателя П. П. Бажова «Широкое плечо»). Для каждой «стенки» намечалась черта, отступление за которую было поражением.
2. Бой «один на один». При этом бое соперники имели право уходить от ударов, защищаться.
3. Редко встречающийся поединок «на удар». На этот поединок выходили наиболее сильные, чувствующие свою силу бойцы. Соперники по очереди обменивались ударами; уходить, препятствовать удару запрещалось. Очередность удара определялась жребием. Существовала техника принятия удара, так, чтобы он не ломал кости и не рвал мышцы. Нужно было в момент принятия удара (не раньше, иначе это было-бы нарушением правил) уклоняться по направлению удара или прокрутиться под ним. Бывали случаи гибели бойцов в таких поединках. Народная мораль не осуждала победителя: он добывал победу в честном бою.
Далеко не у каждого хватало отваги на подобный поединок. Такой бой описан у М. Ю. Лермонтова в «Песне про купца Калашникова». Особенно хорошо показана тактика, техника боя «на удар» в повести художника Петрова- Водкина «Хлыновск» (Глава II «По линии отца»). Хорошие кулачные бойцы пользовались большим уважением. История сохранила для нас имена некоторых выдающихся кулачных бойцов и мест боев. Так, в екатерининское время в Москве славился половой из трактира Герасим, родом ярославец. Его отыскала княгиня Е. Р. Дашкова и рекомендовала графу Орлову-Чесменскому. Все братья Орловы были большими охотниками до кулачных боев и других атлетических занятий. Особенно отличались в этом Алексей и Григорий. По всей России искали они себе достойных соперников. В те времена дворянское сословие всегда участвовало в кулачных боях. В Москве знаменитые кулачные бои происходили зимой на льду под Каменным и Троицкими мостами, речка Неглинная специально для этого запружалась. Сведения об этом мы можем найти в книге М. И. Пыляева «Старая Москва».
Если мы проанализируем древние источники, в частности, «Застольные беседы» Плутарха, книгу вторую, вопрос IV «Древнейшие из гимнастических состязаний борьба» и вопрос V «Почему Гомер изо всех видов гимнастических на первое место ставит кулачный бой, далее борьбу и, наконец бег», мы увидим, что русский кулачный бой, как и борьба, имеют арийское происхождение.
Подготовка к кулачному бою начиналось задолго до него. Наиболее сильные кулачные бойцы смотрели на бой как на свою почетную обязанность. За неделю-две начиналось конкретное тактическое планирование предстоящего боя. Одновременно шел процесс согласования правил, условий с противоборствующей стороной. Основными в кулачном бою были общепринятые правила:
— ничего не иметь в руке или в рукавице;
— не бить лежачего;
— не делать бросков, захватов, ударов ногами;
— бить до «первой крови», когда тот, у кого появилась кровь, выбывает из схватки.
Наиболее распространенным нарушением была «закладка» — кусок металла, чаще всего свинца, вложенный в руку или рукавицу. Броски, захваты, удары лежачего или «пустившего кров» противника хорошо заметны.
«Закладку», особенно, если бой проводится в зимние сумерки, увидеть не легко. Кроме того, удар металлом сразу рассекает лицо — противник выбывает, потому что у него появилась «первая кровь». Остальные правила — черта, до которой можно отступать, количе
ство бойцов, одежда и другие — оговаривались. Вступая в единоборство, кулачные бойцы обычно предварительно обнимались и троекратно целовались.
Желающих нарушить правила бывало немного. Нарушение считалось позором не только для самого нарушителя, но и для «стенки», деревни, улицы. За нарушение правил могли сурово наказать свои, либо отдать на суд разъяренных зрителей. Таким образом, нарушитель рисковал еще и своими ребрами.
На рубеже XIX — XX веков в Европу и Россию начинают проникать сведения о восточных боевых искусствах. В основном это отрывочные, зачастую недостоверные материалы. Возможности проверить их практически небыло, но интерес к ним был огромный. Наряду с другими факторами, поиск систем боевой подготовки «где-то» способствовал деградации системы физического воспитания. Каждое боевое искусство это не только техника, но и волевая, тактическая подготовка, система этических ценностей, определенной психологической подготовки. Если выпадет что-либо из указанных составляющих, разрушается вся система.
Бурные процессы капитализации стран, развитие техники привели к появлению рабочего класса, в массе своей склонного к собственной денационализации. Широкое развитие получают средства массовой информации, не имеющие по своей природе национального характера. Народная система физической подготовки начинает забываться, а сама подготовка начинает сводиться лишь к технике, биомеханике.
Вторая волна интереса к восточным боевым искусствам началась у нас в 60-е годы. Это связано с выходом в лидирующие страны мира таких государств как Япония, а затем, в 70-80-е — Китая и Корейской Республики (у нас ее принято называть Южной Кореей). По своей природе народы этих стран — великолепные мастера рекламы; они умело используют тягу людей к малоизвестному, экзотике.
Разумеется, все виды спорта, боевой подготовки имеют полное право на существование. Заимствования в любой сфере человеческой деятельности необходимы и неизбежны. Но когда мы внедряем другие, забывая о своих, превосходящих заимствованные; когда мы знаем историю других стран и народов лучше, чем свою — это потеря национального самосознания и начало распада нации. Когда народы утрачивают свою систему воспитания, боевой подготовки, забывают собственную историю — они начинают вырождаться. Конечно, зачастую, конкретный человек того или иного народа не задумывается о том, что он вписывается в четкую систему физической, боевой подготовки, духовного и эстетического воспитания нации.
Последовавшая после 1917 года дискредитацию всего русского привета к тому, что мы начали забывать или представлять искаженно свою историю, традиции. Так, например, кулачные бои большинство людей представляет как пьяные драки. В итоге мы вынуждены собирать, восстанавливать прошлое по крупицам, с огромным трудом.
2. ТАЙНЫ БЕРСЕРКОВ
Неистовые берсерки, бросающиеся сломя голову в атаку, могут, пожалуй, создать впечатление отчаянной безысходности. Если расценивать их действия с точки зрения нормального человека. Подвиг — результат высшего накала сил. Духовных, психических, физических. Словом, это запредельное состояние. Чаще всего подвиг — явление спонтанное. Он как бы результирует личностные возможности человека. Тут подводится черта под воспитанием, волей, характером, убеждениями. Берсерк — явление совершенно иное. Берсерк создан для подвига. Его героические способности аккумулируются самим статусом берсерка. Вообще это явления довольно мало изучено. Возможно потому, что оно скрыто от глаз постороннего. Однако тайна всегда гипнотизирует людей. Создает домыслы, почти правдивые истории и чудесные откровения. Тайна берсерков не удостоена даже таких фантазий. Она опущена в небытие. На ней лежит табу, проклятие. И все-таки…
Дословно «берсерк» означает «свободный секач засека». Состоит это слово из двух корней, относящихся к древнегерманскому языку: «баро» (daro) и «серко» (латинский эквивалент seco). Однако более точный перевод: «барон сечи». Реформация немецкого языка опускает самостоятельное существование первого корня, превращая его уже в обозначение сословия «свободных» — баронов. От «серко», и «секо» происходят: «секир», «секатор», «сечение» и другие слова этого смыслового ряда.
«Бароны сечи» как понятие характерны не только для Древней Германии. Существовали они у разных европейских народов. Например, кельтское племя секванов, которое в восточнославянской традиции могло бы звучать как «берсерки — вятичи», ввергало в панический ужас древних римлян видом дикой ярости своих обнаженных воинов. Было это в 385 году до н. э., когда кельты взяли Рим. Смею предположить, что феномен берсерков породило европейское Варварство. Оно всегда противопоставляется якобы более организованной Антике. Однако только слияние этих двух понятий способно продемонстрировать подлинно гармоничный геополитический уклад, одной из граней которого является боевая культура.
Русские берсерки. Что известно о них? «Олбегъ Ратоборич, приимъ лукъ свои и наложи стрелу, и удари Итларя в сердце, и дружину его всю избиша…»(Радзивиловская летопись; Л.; Наука, 1989, с. 91.) Красноречиво. Не менее красноречиво говорит Никоновская летопись о Рагдае: «И ходил сей муж на триста воинов» (!) Что это, героепоклонничество? Куда там! Летописца воротит от «богопротивности» кровавых разборок. Но что же заставляет нас сомневаться по поводу летописной строки? Способность. Да, способность совершить подобное. Способность вообще. То, что Господь Бог так неравномерно поделил между людьми. Но ведь никто не ставит под сомнение, допустим, композиторский дар, взрывающий молчание мира бурей страстей. Или дар ваятеля… А что же искусство боя? Или это не искусство вовсе, а только рутина обоюдного членовредительства? Вовсе нет! Ведь верите же вы во всемогущество мифических ниндзя. В их умопомрачительный выходки и способности. Согласитесь, что верите в почти невозможное. Так не в том ли дело, что убедительность прикупается красноречием. Потоком слов. А может быть потоком кинофильмов трюкаческого жанра?
Несколько лет назад в интервью немецкой газете «Ди Вельт» я утверждал, что могу технически доказать, как один способен драться против ста. Дело за малым — понять, почему мы будем убивать друг друга. Ведь в сече дерутся насмерть. Здесь следует убивать не только руками, но и чувствами, каждой животрепещущей клеткой своего организма, каждым движением своего собственного самоосязания. Берсерк — это механизм, взорванный свирепой страстью, адреналином, идейной установкой, дыхательными приемами, звукоколебательными вибрациями и механической программой действия. Берсерк вовсе не должен доказывать, что он выживет. Он обязан многократно окупать свою жизнь.
Мне приходилось сталкиваться с мнением, что это не «наш» образ действия. «Нашим» считался удалой самурай, вырывающий сердце уже поверженному противнику. Так мыслят сейчас многочисленные остепененные властью приверженцы восточных единоборств. Эту школу мы все в той или иной степени прошли, и она запечатлелась в нашем сознании. Трудно найти сейчас мужчину от 25-ти до 35-ти хотя бы один раз не побывавшего на занятиях восточными единоборствами.
Готов согласиться с тем, что берсерки — явление исключительное. Вовсе не массовое. Однако оно порождено ритмами европейской истории, и русской в том числе.
«Быть же у поганых 9 сотъ колеи, а у руси девяносто копии. Надеющимъся на силу, погани пондоша, а наши противу имъ… И сняшася обои, и бысть сеча зла… и половц побегоша, и наши по них погнаша, овы секуще…» (Радзивиловская летопись; Л.; Наука, 1989, с. 134.)
Было бы неверным думать, что берсерк — всего только психопат с оружием в руках. Свобода — вещь дорогая. По свободе и спрашивается с полна. Берсерки неслучайно привилегированная часть воинского сословия. Сложный механизм ратного труда выделяет им вовсе не стихийное
буйство и жертвенное сумасбродство на ристалище, а вполне определенную, разработанную роль. Именно она делает берсерков элитой. Берсерк открывает бой! Он специально создан для того, чтобы провести показательный поединок на виду у всего войска. Правда, это традиция европейская, и восточнославянского ратного дела она не коснулась. Вот откуда взялся «барон» сечи! Безусловно, берсерки используются в разных целях. Например, достоверно известно, что они составляли личную охрану конунгов. Для этой цели на Руси использовались гриди. Хотя гриди никогда и не упоминаются в связи с умопомрачительными индивидуальными способностями. Более того, трудно доказать, что известнейшие русские берсерки — Рагдай, Ольбег, Демьян Куденевич, Евпатий Коловрат — были чьими-то тельниками. Судьба уготовила им совсем иные роли. Евпатий, к примеру, был воеводой, то есть, полководцем. То же касается и другого берсерка, которого звали Волчий Хвост. Он был воеводой у Владимира Святославовича. Согласно Радзивиловской летописи в 984 году киевская дружина идет на радимичей. Перед рекой Песчаной войско останавливается и посылает «пред собою» берсерка. Результат этого выхода: радимичи покорились Киеву, а на Руси появилась поговорка: «Песчанцы бегают от волчьего хвоста»!
Нужно сказать, образ и символ волка вообще имеет самое прямое отношение к берсерку и немало для него значит. Ведь волк — родовой тотем практически у всех воинских кланов дохристианской Европы. Как известно, воинские кланы происходят от охотничьих племен. На этом вопросе я подробно останавливался в своей книге «Изначалие», Волк — «рыскач», символ охоты, промыслового сыска и беспощадности к затравленной жертве. Кроме того, волчья стая демонстрирует строгой иерархический порядок, столь необходимый для мало — мальски организованного войска. И еще: волчья стая — самая грозная организованная сила лесов Средней полосы. Связь воинства с волком вытекает и из использования символа — тотема зверя в качестве оберега. Так у сербов было принято нарекать новорожденного именем Вук (Волк) в том случае, если в семье до этого умирали дети. Покровительство самого слова должно было спасти ребенку жизнь. Охранный смысл вкладывался и в наречение германских младенцев «волчьими» именами: Рудольф, Вольфганг, Адольф, Майнольф, Рольф, Вольдемар, Вольфдитрих, Арнульф и др.
Безусловно, волк близок берсерку как охотник, ибо берсерк тоже рыскач. Только он охотится за войском. Кровавая эйфория «безумный секир» сродни азарту хищника, насевшего на табун. И все-таки этот символ имеет еще одну притягательную грань. Волк — воплощение непонятно как зооморфированного колдовства. Волк пронизан им. Начнем с того, что именно волк вкусил сполна славу оборотня. Вервульф, волкодлак. Способность перевоплощаться столь же необходима берсерку, как и чисто технический навык драки. Не будем забывать, что попытки объяснения феномена «воинов ярости» их современниками неизбежно соотносились с идеей «вселения духа» перевоплощения. Блуждание духа здесь особенно показательно еще и в связи с тем, что, по представлениям древних мистиков, телесные действия вообще вторичны, тогда как состояние духа, взлет его или низвержение и предопределяет исход любой схватки. Что-то вроде амплитудных колебаний. Однако дух берсерка незыблем, как гранитный монумент. Благодаря дополнительным потусторонним «вливаниям», или без таковых. Может быть, дух человека сам тяготеет к волку? Вспомним хотя бы основателей Рима, нашедших в волчице вторую мать. Впрочем, здесь может идти речь и о происхождении. О сокрушительной силе волчьих оберегов — духоносителей — упоминает еще в 1 веке н. э. римский ученый Плиний Старший.
Волк обожествлен. Да, речь идет о Семаргле, крылатом волке Громовержца. Семаргл, Волк-небожитель, происходящий от огненного рода богов. Охотник за духами, пожиратель демонов. В народоэпической традиции русских это отразилось в сказочном повествовании об Иване-Царевиче и Сером Волке. Ему определена удивительная роль. Русский воинский миф видит в Семаргле переносчика душ (а точнее, духов) погибших воинов в божественный лес Ирий, где стоит чертог Громовника. Огненный вихрь, Падающий с неба, чтобы забрать с собой и сопроводить искру вечного человеческого начала к небесному пристанищу… Семаргл кружит над полем боя. Он словно бы отсеивает достойных от трусов и предателей.
Теперь о происхождении. «Брат-волк» — старший по происхождению. Возможно, это более всего влияет на сознание берсерка. Берсерк свято верит, что ведет свой род от волка. Волк пращур, то есть старинный предок. Предком человек всегда будет признавать обожествленный человеческий образ — щура или чура. Но где-то впереди чура — мистический поворот эволюции… Да, берсерки явно не приверженцы теории Дарвина. В чем же квинтэссенция «волчьего» духа? Пусть это прозвучит парадоксально, но волк — это триумф одиночества. Почти символический образ: поднятая к луне морда и рвущая высь тягостная песня одиночества. А как же стая, спросите Вы? Стая — есть способность организовываться для совместных действий в случае необходимости. Вот, что такое волчья стая. Но берсерку, олицетворяющему собой триумф индивидуализма, нужна в первую очередь духовная поддержка символа-одиночки, символа отчужденности и полной независимости. Ради чего? Может быть, ради собственного благополучия. Вопрос, конечно, звучит нелепо, но задан он не в угоду риторике. Индивидуализм у нас всегда бивался идеологами коллективизма. Уравнители судеб справедливо усматривали в нем угрозу стадной социалистической психологии. Вспомните пост-советскую реакцию на фильм «Рембо». Это была судорога ненависти. Для того, чтобы не раскрывать карты облаяли в очередной раз американскую агрессию (можно подумать, что Сталоне штурмовал Кремль!)
Индивидуализм берсерка — это принцип максимальной самоотдачи. Причем, если простой смертный взяв в руки оружие, все-таки думает: быть ли убитым или остаться в живых, то перед берсерком этот вопрос не стоит. И уж конечно, самоотдача берсерка направлена не на стяжание собственных выгод и благ. В этом отношении берсерки абсолютные бессеребренники. В берсерке, как ни в ком другом, сидит инстинкт рода, толкающий задиру на самые опасные невообразимые по отваге поступки.
Разумеется, для подобного ведения боя одного остервенения мало. Здесь действуют доведенные до совершенства механические принципы.
Пространство, как известно, организованно по принципу круга. Зона двигательного удобства для обычного человека. Для построения движения в иных направлениях, человек вовлекает в действие более сложные и даже конструктивно опасные эволюции опорно — двигательного аппарата. Например, при неправильно организованном движении за спину, на разворот корпуса, часто «рассыпаются» мениски коленных суставов, защемляются позвоночные диски и т. п. Это происходит главным образом по двум причинам. Во-первых, человек, что называется, эволюционируют во фронтально направленном хождении, а во-вторых, он к тому же не имеет и специального двигательного навыка при построении нетипичного действия. То есть, мало того, что данный способ движения конструктивно не оправдан, он еще и не освоен. Человеческий организм имеет большой запас прочности, но эксплуатировать его нужно, конечно же, осмысленно. Для берсерка, в данном случае, понятие спины не существует. Иначе он мог бы драться в гуще боя, окруженный со всех сторон противниками. Для обычного строения воинства, как не вертись, всегда бедует неудобно отражать атаки из-за спины и привычно идти в лобовую атаку.
Перемещения же берсерка построены таким образом, что он все время скользит по ударам, смещая удар и смещаясь сам. В результате ни один удар не идет в проникающее поражение. Рефлексы берсерка реагируют не на удар в целом, а на его отдельные фазы! Это очень важное обстоятельство. К примеру, если вас из года в год пытаются рубить мечом, Вы начинаете сперва подавлять в себе панический страх, вызванный инстинктом самосохранения, а потом замечаете, что в действиях, что в действиях противника есть кое-какие закономерности. А уж если научиться их использовать, то становится вообще не страшно. Что же это за закономерности? В своем развитии удар проходит три последовательные фазы:
1. Стартовая фаза. Иногда она выражена замахом. Замах создает инерцию. Тем самым довольно легко предусмотреть траекторию удара. Хуже, когда противник бьет с короткой дистанции. Хотя такой удар значительно слабее предыдущего, приведенного в примере, он все равно достаточно боеспособен, а кроме того, оставляет вашей реакции очень мало шансов. Нужно сказать, что любой тип оружия влияет на двигательный стереотип его использования. Саблей, например, сразу хочется ударить с размаху по косой траектории, топором — сверху, острым клином — сделать колющий выпад и т. д. Правда, однажды я поплатился за излишнюю самоуверенность. Вызвав человека из толпы, я вручил ему боевое оружие и попросил нанести по мне любой удар на поражение. Реакция моего случайного партнера была моментальной, но хуже всего то, что он оказался человеком нестандартного мышления. Все произошло в долю секунды. Последнее обстоятельство не оставило мне шанса на выбор правильной реакции. Я благодарен судьбе, что остался жив, хотя потерял много крови. Он ударил клином так, как ударить невообразимо сложно, неудобно — по ломаной траектории, из под себя, с подрезом. Самоуверенность была посрамлена. Прекрасно понимаю сейчас, что меня сбила с толку именно стартовая фаза.
2. Сам удар или фаза поражения цели. Это фаза не столько самого результата, сколько подтверждения точности действия. Примерно как попадание нитки в ушко иголки. Фаза очень скоростная. Ее страшатся более всего. Если именно она застигает врасплох вашу реакцию — считайте, что Вы уже труп
3. Наконец, конечная фаза удара. Выброс силы, выход мышечных сокращений или инерции. Она создает последствия. От легкой царапины до расчленения — в зависимости от объема прилагаемого воздействия. Эта фаза прерывает удар.
Вполне естественно, что берсерк старается избежать столкновения со второй фазой. Во-первых, ему прийдется удержать удар. А во-вторых, за второй фазой всегда следует третья, стало быть, берсерку прийдется потерять темп перемещения, реагируя на выброс силы противника, замедлить пространственные координации. Таким образом, Вы стараетесь опередить удар противника или, если не успеваете это сделать, уклоняетесь, атакуя уже третью фазу, то есть, провал удара, когда противник достаточно беспомощен. Смею утверждает, что при нормальной тренированности все выше описанное вовсе не выглядит как умопомрачительная теория. Упрощенно говоря, Вы атакуете или до удара противника, или после него. При условии, конечно, что реакция позволила вам этот удар провалить.
Как этот способ выглядит в гуще боя? Нужно сказать, что когда противник один, а вас много, то наседающие активно мешают друг другу. При замахе оружием можно случайно задеть своего. Либо этот, свой просто помешает выполнить удар, перегородив его плечом, рукой, головой или своим оружием. Кроме того, окружившим удобно атаковать только тогда, когда одиночка противник загнан в центр некоего круга, отчего легко досягаем со всех сторон. В случае же, если он все время движется, происходит ломанее дистанции. Одни его уже не могут достать, а с другими он слишком сближается, тем самым затрудняя нанесения сильного удара. В конце концов, мы понимаем: если б нас оказалось меньше, то одиночке пришлось куда труднее.
Помимо того, у берсерка существует и такой прием: вовлечь противника в движение, заставить его побежать за тобой. Любая резкая смена направления делает догоняющих беспомощными. А внезапный разворот в лобовую создает жуткую сумятицу, когда задние налегают на передних. А этим, в свою очередь, перебивается способность динамичного использования.
Еще одна особенность берсерков в том, что они «обоюдоруки», то есть, одинаково владеют как правой, так и левой рукой, и часто с двумя клинками или секирами сразу. Таким же образом в славяно-горицкой борьбе полностью отсутствует понятие «правша» или «левша».
Берсерк умеет обращать преимущество противника в его недостаток. Возьмем численность. Врагов следует дезорганизовать и скучить. Мобильную конницу врага, способную сомкнуть вокруг берсерка «железное» кольцо, он легко разгонял, используя волчий рык, или вой: это пугало лошадей. Попадая в поединок один на один с опытным хорошо подготовленным рубакой, берсерк заходил от солнца, которое ослепляло противника значительно снижая его
боеспособность. Выезжая на лучников берсерк кружил вокруг войска, завлекая неприятеля в погоню. Естественно, стрелки прекращали посылать стрелы, дабы не задеть своих.
Нужно сказать, что бичем всех берсерков было стрелковое оружие. А с появлением огнестрельного берсерки вообще утратили свое значения. Есть один немаловажный факт, позволяющий осмыслить тактику «бешенных секир». Достоверно известно, что многих русских берсерков последним боем явилась война на Калке. Тогда Русь впервые познакомилась с неизвестной доселе силой — монголами. Познакомилась и пришла в ужас. Почему? Ведь не из-за поражения же. (Не все битвы выигрываются, это понятно.) И не из-за жестокости нового врага. А из-за чего? Может быть, из-за организованности войска? Нет! Организованность — наука, известная хотя бы по Византии. Здесь было нечто другое, а именно — способ использования стрелкового оружия. Дело в том, что монголы стреляли без предварительного выцеливания противника, с неимоверной скорострельностью и точным соблюдением некоего угла выпускания стрел. Таким образом, стрелы летели не просто навесом, как это было всегда при беспорядочной стрельбе, а с заданной траекторией, которую не пересекали закрывающие воинов щиты. Стрела проходила над щитом, а выбранный угол удара направлял ее в незакрытую доспехом часть — в гороло.
На Калке берсерки оказались беспомощными против града стрел противника. Имея прекрасные рефлексы «бешеные» могут без труда уходить от одной — двух прицельно выпущенных стрел даже с близкого расстояния. Но от шквала, — конечно, нет. Мой личный рекорд 7 шагов. Наконечник боевой. Помню однажды, на кануне показательных выступлений я совершенно не выспался и, выставляя стрелка, вдруг почувствовал, что уйти от стрелы не смогу. В какой-то миг явственно представилась стрела, входящая в горло. Аж дыхание перехватило!.. А стрелок уже начал выцеливать. Я успел остановить его и переставить на двойную дистанцию. Впрочем, это только кажется, что с 15-20 шагов то стрелы уходить легче. Безусловно, выигрывая какую-то долю секунды, вы рискуете попасть под разлет, который может составлять 15-20 см. Особенно этом грешат неотцентрованные или просто плохо сделанные стрелы…
Все упомянутое мной в связи с тактикой берсерка — далеко не полная картина его спланированного поведения на ристалище. Можно было бы вспомнить еще способность «броть» седло при падении на землю; умение уходить под ноги коню, идущему быстрым шагом; уменее сбрасывать всадника перехватывая удар копья, бегать по спинам лошадей в гуще боя и другое…
Однако все это мало соотносимо с тем навыком состязательного действия, который, собственно, и называется славяно-горицкой борьбой. И потому от описания общих способностей берсерка мы перейдем к конкретике базовых движений. В данном случае речь идет уже о стилевой полноценности движения. А это напрямую зависит от способности полностью охарактеризовать пространство. С этого мы и начали.
Пространство — круг. Движение строится таким образом, чтобы все время разворачивать вас в зону наименьшей досягаемости, то есть, за спину. Удары оружием выполняются здесь по полной амплитуде, охватывая сразу две противоположные стороны. Но это оружием. В единоборстве такой способ нецелесообразен. Однако сохраняется высокая подвижность корпуса на каждом ударе. И что не менее важно — сохраняется идея атаковать в момент первой и третьей фазы удара противника. В восточных единоборствах реакция на вторую фазу удара называется блоком. Славяно-горицкая борьба неразделима с идеей берсерков: «Лучше атаковать самому, чем быть атакованным!» Безусловно, что бой, является сложным конгломератом различных ситуаций, не всегда дает такую возможность. В этом случае в действие включается всклинивание удара противника, доведенное у нас до совершенства, чем просто сбивание руки или ноги противника…
3. ВОЛЧЬЯ РАТЬ
Под ноги отлетал перестоялый цвет осени. Отлетал, чтобы, прогорев всеми искрами своего костра, стать обычной, залеглой грязью. Путники поднимались вверх по вздутому лесному увалу. Лес молчал. Тихо падали листья и, казалось, что весь мир оглох. Веселень — осень — октябрь. Последний переход. Там, где отсыревший еловник подпирал стены затерянного кордона, странствующих ждало зимовье. Вот за тем увалом, за еловой падью. А, может быть, и не там, а где-то еще впереди, куда и взгляд не доберется, даже если б он видел многие версты вперед. Хрустнула ветка. Ходчие переглянулись. Огромный волчище вышел на лесную тропу. Он задержал на них взгляд, не испытав при этом ни любопытства, ни беспокойства, ни задиристой страсти, и направился прочь. Тот, что помоложе, сглотнул, пропихивая в себя перехваченный воздух.
— Да — а, в жизни таких не видывал. Все зацепить не можем! — откликнулся ловчий на рассказ перехожих людей. Те распокоились за доброй чарой, душным теплом очага, ворчавшего дровами, под накатом просевшего полога, скрывшего людей от буйства сырой осенней неудобы.
Здешняя хозяйка вынашивала ребенка. Чем и завлекла все радения своего подворья. Ходчих людей она приняла с почтением, как и следовало по обычаю. Долго не отпускала их от себя, выпытывая о волховных тайнах, приметах и знаменьях. Срок ей выходил к весне, к яре. Предрекали мальчишку. Странствующие духословы сулили щедра, доброхотно. Хотя, по правде сказать, будущность молодого хозяина лесного кордона представлялась им загадочной.
Протянулись дни. Зима поднялась снегами. Сытовали щедростью осенних закромов. Частью своим, частью поборами. Садились не спеша, с разговором, с участием. С подворья не ходили вовсе. Баня, сенник, светелка да стольница — вот и все пути. Кому-то, может, вышло бы в тягость, но людям странствующим оно заслоняло все их скитания и неприкаянность. Случись однажды приехать изборскому князю. В чистом дыхании мороза, в серебряной снежной осыпи он сошел с подводы и, как следовало, отдал свое оружие. Впрочем, обычай касался гостей, а князь на этой земле был у себя дома. Однако ж и другой его поступок немало удивил обитателей подворья. Уезжая, князь оставил меч хозяйке, наказывая передать его будущему воину. Если б родилась девка… нет, об этом не говорили вовсе. Едва утих снеговей, поднятый рывистым отходом всадников, провожатые увидели прямо на насте огромного волка. Он смотрел на людей тягучим, влажным взглядом, словно бы прося их о чем-то. Руки мужчин невольно к оружию. Хозяйка вздрогнула, тронув на себе ладонью очертание будущей жизни, и увлекла всех за ворота.
Яра-весна взялась славно. Половодьем светокружения, горячим солнцем и живым дыханием подошла она к далекому лесному кордону. Но тем злее лютовала ночная остуда, изводя прихваченную теплом за день землю. В предутренний час, когда навий посвист за стеной студит кровь в жила, когда просыпаешься в пуховой залежке, чтобы отойти испариной и опять спрятаться в сон, туда и сюда сновали бабки-повитухи. Они хороводили на женской половине дома, и огонь выхватывал их оголенные руки. Удивительный и пугающий магический наворот творили эти простертые руки-стебли, вторя причитаниям и заговорам. Роженица была отдана им. Настал ее час. Пошли в курятник за кочетом, чтобы зарезать его в тот момент, когда ребенок станет выходить из чрева матери. Так следовало. По родовому обычаю. И дух ярилиной птицы стал бы младенцу оберегом. За день, еще ожидаючи молодой побег жизни, украсили светелку зелеными лентами и опрядями. Замерли повитухи-хлопотушки. Замерло все. Затужилась рожаница… пошло, пошло. Да разом вдруг по подворью зарычали собаки. Но руки женщин уже принимали младенца… с волчьим хвостом.
Многими веснами спустя снова тревожил землю душистый разгуляй. Снова карабкались по деревьям веселые завязи листьев. Странник шел уже один. Его товарищ прошлым годом обратился в иное странствие, завершив все земные дела.
В городище не сиделось. Душа просила простора, и он шел вперед по сырому еще дорожнику. К ночи следовало прибиться поближе к жилью. В лесу было холодно. Чуткое зверье, мелькавшее тут и там в редком перелесье, подгоняло и без того торопливый его шаг. С засопожником на секача не пойдешь! То-то и оно. К ночи обязательно следовало прибиться к жилью. Накатили сумерки. И там, и здесь стоял лес. Холодный, чужой. Со всех сторон лес. Испариной остывала земля. Куда-то пропал протоптанный и раскатанный в прошлогодье дорожник. Ходок остановился, силясь найти в слабеющем дневном свечении малейший признак человеческого присутствия. Дым! Конечно, дым. Откуда-то потянуло костром. Странник обернулся и… встретился взглядом с чьими-то холодными глазами. У него все оборвалось внутри. В первый момент он даже не понял, был ли это вообще человек. Нет, конечно, человек. Человек смотрел немигающим взглядом на перепуганного ходока, и в этом взгляде не было ни агрессии, ни даже любопытства. Только твердость. Ломовая, пронзительная, самоуверенная, животная твердость. Лесной человек повернулся и пошел прочь. Ходок еще какое-то время тревожил себя собственными переживаниями, но потом, опомнившись, заспешил вдогонку, лепеча что-то едва понятное. Тот его не слушал. Он шел уверенным шагом, обращенный вниманием во что-то свое. Был он еще юн, но держался с достоинством зрелого воина. Удивительно знакомое нечто бросилось в глаза страннику в этом облике, но так и потерялось неразгаданное и неопознанное памятью. Ходчий украдкой разглядел своего попутчика. Меховое оплечье, толстокожая роба, стянутая шнуром, меч у пояса, пушистая меховина на ногах, оплетенная ремнями. Стоп… Все вспомнилось. Давнее морозное утро, меч изборского князя… Неужели? Нет, такой меч трудно спутать с другим. Дорогие, натертые кошенилью ножны. Так, значит, это волчонок? Они подошли к широкому, заваленному по оврагам логу. И тут ходчий увидел, что на земле большим кругом лежали волки. Перед ними тлел костерок. Волки подняли головы, недружелюбно встречая пришедших. Впрочем, нет, юный воин, видимо, здесь был своим. Только теперь ходчий распознал его взгляд. Конечно, человек так смотреть не мог. Это были глаза волка!
— Не делай резких движений, мои братья этого не любят. — Он даже не посмотрел на своего случайного попутника, застигнутого им в лесу. Молодой воин уселся поближе к углям и разворошил их палкой. Вспыхнувший огонек отсветил в десятках глаз. Ходок, съежившись, подобрался к огню.
— Огонь всегда страшит зверя и всегда с тянет к себе. — Не обращаясь к кому, снова заговорил юноша. — В этом странная причуда жизни — приближать к себе то, что для тебя губительно.
Волки смотрели на него мало-помалу, усмирив беспокойство. Юноша извлек откуда-то бурдюк и нацедил в деревянную плошку густого, пахучего пойла.
— На, испей! — Он протянул ее страннику.
— Что это? — С трудом двигая одервеневшим языком, спросил ходчий.
— Ведун-трава. Чужие мысли выдает за свои, так завлечет, что не уразумееш, где свое, где чужое. Да ты пей, не потрава небось…
Ходок пригубил зелье. Оно отдавало болотом, травосочной щедростью лесной застоины, дымным, костровом варевом. Голова тяжелела. Ходчий улегся на подстилку и закрыл глаза.
В слободе пахло сырым, свежеструганным деревом. В плотном воздухе бродил послед ремесленного труда. Некоторые лабазы открывались улице всей широтой своего пустующего нутра. Здесь жили оружейники. Это была их улица. Однако в этот час кузни уже пустовали — приспело время вечерять. Где-то шло широкое застолье — говорливое, бражное, присиженное, Но юноша подбирался сюда не гостем. В самом конце слободы осели именитые закладные бойцы. Их семейство славилось непобедимостью на судебных разборках. И хотя ремесло это было жизнеопасным, но между тем, давало неплохие доходы. Судились в городе часто. Иногда присягали на правоту со свидетелями, куда чаще бились в заклад. А закладывали свою честь и праву. Кто-кого побивал, тот и был прав. Все чаще в распри встревали подставные бойцы. Оно и понятней — коли убьют на поле, так не тебя, да и дрались они лучше. Все были матерые, кулакастые. Били слету и сразу наповал. Много людей оставило на судном поле слободское семейство. Поэтому и процветало. Приходили к ним знатные мужи. По традиции приносили свои шапки. Боец ведь шапкой поля просил, шапку кидал к ногам супротивника. Ну, а шапку приходящие засыпали доверху серебром. Бойцов этих вся округа знала. Поэтому люди шли на судное поле посмотреть не только на тяжбу, сколько на поединок. Были здесь и свои симпатии. Одно время в гончарной тоже сыскались любители кулак свой продать за серебряную меру, да тех побили быстро. Одного искалечили, другого и вовсе убили.
Юноша вошел во двор. С полдюжины мужиков не торопясь усиживали трапезу. На него посмотрели недружелюбно. Старший Иваш, деливший за столом хлеб и закваску, спросил:
— Кто таков будешь?
— Кулига я, из рода Бровка Волченогого. Отец мой ловчим был у изборского князя.
— Ну и что ж тебе нужно?
— Да вот, сказывают, будто вы драться мастера.
Мужики переглянулись. Иваш хмыкнул.
— Раз сказывают, значит, незадаром.
— Ну, так и я про то. Подучи меня этой хитрости. А? Страсть как нужно! Братья рассмеялись. Один Иваш насупился.
— Ну, ладно! Дорогу знаешь отсюда, вот и давай! Давай, давай, ступай.
— Так, что, не научишь?
— Ступай, тебе говорят!
— Экий вы народ. Цену себе держите. А что, как побьют кого из вас? Вот хоть и завтра на судилище?
— Таков еще не родился, чтоб с братьями Жихарями сладить смог!
— Да?.. Ну, гляди, не сробей завтра.
Парень ушел, а у мужиков вечерня что-то не заладилась.
— Эй, Ромаш! Кто завтра противу тебя стоит? — бросил старший одному из братьев.
— Нитян, бортник. Тот, что в прошлом годе с кобылы свалился перед всем народом. Ну, помнишь?
— А у него, у этого Нитяна, нет «руки»?
— Откуда? У него и денег-то не хватит. Да и кто станет против нас?
— Верно… Но все-таки, что-то здесь не так. Я завтра шапку брошу!
Братья переглянулись.
— Да ты, что, Иваш, какую-то брехню на сердце взял?
— Все! — Рявкнул старший и ударил пятерней по столу.
Юноша, между тем, обойдя весь город, отыскал дом бортника. Нитян сидел на лавке и, оцепенев смотрел в никуда.
— Здорово, хозяин!
Он вздрогнул, обнаружив рядом постороннее присутствие, и принялся разглядывать своего незваного гостя.
— Слышал я, что тебе завтра поля просить на судилище.
— Ну и что с того?
— А то, что сутяжник твой сильную «руку» взял. Слыхал про Жихарей?
— Как не слыхивать!
— Ну и что ты думаешь?
— Да кто ты такой? Что тебе за дело?
— Побьют ведь.
— Ну, побьют, так и то не про тебя!
— А если про меня. Если я твою шапку брошу?
— Ты?
Видно было Нитян разбирал, то ли ему рассмеяться в лицо молодого дурачка, то ли ему разозлиться на издевку и вышвырнуть того прочь со двора.
Юноша, однако, и не думал посмешничать.
— Да, ты испытай меня наперед.
— Эх, малец, какое уж тут испытание. Ступай себе.
— Что-то меня сегодня все гонят взашей.
Видя, что разговор окончен, юноша, между тем, уходить не спешил. Он подошел к тяжелой дубовой кадке, потоптался возле и вдруг обхватил ее руками. Глаза его налились кровью. Кадка захрустела и лопнула, рассыпавшись в руках молодого задиры.
Утром, на судилище волновался народ. Людей тревожили слухи. Кто-то раздразнил горожан тем, что Жихари вообще отказались кидать шапку Нитяну. Когда Иваш в окружении братьев появился на поле, многие успокоились. Долго шла тяжба. Вечевой испытывал одного и другого, не веря при этом ни тому, ни этому. Дело стало. Наконец, по правде обычая затянувший тяжбу должен был просить поля. Он вывел вместо себя Иваша, и теперь в дело вступали кулаки. Народ премного удивился, когда и ответчик вывел своего бойца. Кто-то попытался засмеяться, но смех не пошел. Слишком разительно это отличалось от допустимого правдоподобия. Зашумели Жихари:
— Это не боец вовсе. Его нужно испытать! Здесь нет равного боя…
— Конечно, нет, — загудела опомнившаяся толпа. — Испытать!
Иваш даже крякнул от удовольствия. Уж кто-кто, а он-то знал, кому всегда отслуживали эти испытания. И тут он робеть не стал. Иваш вытащил из-за пазухи подкову, показал ее всем и легко сложил пополам. Потом отогнул в стороны и вовсе сломал. Народ одобрительно закивал. Теперь уже Нитянину молодцу некуда было деваться.
— Ладно, — заговорил юноша, — спытай меня как желаешь.
— Ударом его спытай! — закричали в толпе. — Возьмет, али как?
И уж это не могло не позабавить народ. Как тут только ни прошлись языки по молодому забияке; и хилен, и неказист, и ноженьками тощеват. Юноша, однако, вышел вперед.
— Давай, бей, удержу!
— Ой-ли?!
— Гляди только не промахнись.
— Это я-то промахнусь?! — Глаза Иваша налились сталью. Он подшагнул вперед, чуть подав плечо и… удар прошел впритирку к груди. Толпа ахнула. Иваш напряг и вмиг отвел такой рывкач, что перегнал бы летящую стрелу. Боец не совладал с собственным порывом и его затянуло вперед, за рукой. Противник стоял прямо под ударом, но кулак Иваша его даже не коснулся.
— Ну, что же ты, люди смотрят? — шутейно заметил молодец. Иваш уже понимал, что здесь подмешано какое-то тайнодейство. Само по себе такое быть не могло. Он осмотрелся по сторонам и двинулся в третий раз, но тут прямо против него оказался оскал волчьей пасти. Иваш оторопел. Он так и стоял, задрав руку и сжимая кулак. Но стоял недолго. Юноша ударил его резка и зацеписто. Маленький кулачок словно пронзил грудь Иваша, перехватив ему дышло. И тут боец вдруг понял, что при всей ясности ума он не может совладеть со своим телом, которое, совсем потеряв крепь, стало всей тяжестью сползать вниз. Все! Иваш рухнул на траву ничком, подобрав пол себя руки. Народ молчал. Никто не поверил. Даже вечевой судья. Он просто забыл, зачем все собрались здесь и что теперь следует делать.
Ходчий поднял голову. Все это ему приснилось. Теперь он явствовал в себе самом и был немало удивлен случившейся с ним переменой. Почему-то ныла рука. Нет, не рука, кулак. Тот самый кулак, которым он.., конечно же, не он, а герой его сна сразил своего противника. Однако кулачок прихватило у него самого.
Весеннее солнце рассыпало вокруг свою щедрую позолоту. Рядом не было ни кого, только приблудший ветерок, разорял осыпь остывшего костра. Волки шли на север. Впереди, как и положено в стае, держались молодые, сильные самцы. Они высоко несли головы и прижимали свои уши только тогда, когда поворачивали морды к вожаку. Старые забияки плелись сзади. Шкуру каждого их них не раз рвали клыки врагов, о чем говорили незаросшие шерстью рубцы. Старые дружинники держались неосанисто, и шли они не пританцовывая, как это делала горячая молодь. Но стоило кому-нибудь из молодых, забывшись приблизиться к ним, так от гордяцкой самоуверенности неосторожного сородича не оставалось и следа. Молодость всегда сама за себя, а волчья старость одна за всех.
Где-то впереди недобрым следом тронуло воздух. Молодые остановились, ища носами повод для тревоги, но вожак одернул их голосом, еще раз показав, чей нюх острее и вернее спознание происходящего. Стая снова пошла вперед. Вожак иногда завидовал молодым. Да. Ибо они могли не скрывать своих задиристых игрищ. Они могли позволить себе казаться сильными. Казаться. Никто из молоди толком еще не знал, что такое настоящая сила. В чем она. Были вожди, которые брали только клыками и натиском, но они держались недолго, поскольку стая всегда знала, что во всех драках они дерутся не против чужой силы, но и против своей слабости, своего страха и отчаяния. Поэтому эти бои были особо злыми, но ничего не решающими. Стая признавала превосходство. Признавала, но не верила ему. И находились те, кто тоже мог очернеть яростью и драться с князем и победить, не захлебнувшись его кровью. Что менялось? Ничего, разве что еще одна драная шкура отходила земле. А он? Он знал, чем дышит сила.
Это было тогда, когда стая распалась и семьи ушли кто куда. Он брел по тропе, как и подабало хозяину. Другие пробирались чащей, избегая ненужных встреч и открытых столкновений. Но он шел по тропе. Сырой лес так же, как и сейчас, пах весной. Лапы прилипали к раскисшему глинозему. Там, впереди, начиналась чужая земля, но и там он пойдет по тропе… Вдруг ему показалось, что его сзади кто-то окликнул. Он обернулся. Лес стоял непроницаемо темный. На мгновение он уловил его колыхание. Оно испускало свежий и опьяняющий запах свободы. Там, сзади что-то тронуло сумрак. Он шел мордой к ветру и потому был сейчас беспомощен, распознавая врага сзади. А тот возник как призрак… Да, это был человек. Не самый матерый, должно быть еще молодой. Он шел по тропе, высоко подняв голову и не пряча взгляда. Он шел драться? Волк не мог отдать ему тропу. Волк не стал бы убивать этого самоуверенного молодого самца человека, но Природа не знает других законов и постигать их никогда не рано. Расстояние в десяток саженией волк взял одним прыжком. Ударом тяжелой груди он сбил человека с ног.
— Если ты пошевелишься, я разорву тебе горло, — сказал волк человеку.
Человек размяк, но не сдался. В нем еще сидело противодействие.
Он процедил сквозь зубы:
— Считай, что тебе повезло сегодня!
— Повезло? Мне везет ровно настолько, насколько ч подготовлен к любой встрече.
Волка бесило, что этот щенок не сдается.
— Подумай лучше о жизни, которую ты проиграл.
— Ты хочешь меня убить? Давай! Только ты все-равно не победил меня. Все-равно. Мой дух не сломлен, а значит, ты не победил.
Откуда в этом человеческом недоростке была такая несгибаемость? Может быть, просто по молоди, когда несет безоглядно и неразбери куда. Он еще не знает, что стоит жизнь, чего стоит каждый день встречать врага глаза в глаза. Он думает, что он герой. Если его сейчас убить, то он примет свою смерть как геройство. А что, если его пощадить? Каково будет ему тогда?
— Нет! — сказал человек, — разве ты не слышишь голоса крови? Убей слабого!
— Почему?
— Потому, что в Природе так делает каждый. Сильный убивает слабого, и тогда слабость становится вне закона, ее избегают, ее презирают… Едва только ты пожалеешь слабого, прийдет пора жалости. Слабые назовут это благородством для того, только чтобы у них был шанс выжить, обманув тебя. Кто будет слабее, тот будет и прав.
Волк отступил от пораженного. Он понял, что победил. Победил потому, что пошел вопреки закону и, может быть, здравому смыслу. Теперь этот молодой забияка станет искать выход. Его дух готов был принять поражение, но не смириться и совершенно оказался неспособным принять волю победителя. У него своя воля. Эко его разобрало! Как и думал волк, поверженный не сможет смириться с постыдством своего пощажения. Так оно и вышло. Он резко ударил зверя ногой под ребра и готов был уже вцепиться ему в загривок, но лесной забияка обнажил зубы. Человек опомнился только тогда, когда волк сделал выпад. Клыки застряли в складках одежды. Волк искал место, куда укусить, чтобы противника сковала боль. Человек рвал на волке шерсть, и она кружилась в воздухе. Человек задыхался, он выбился из сил. Это был прекрасный бой. Никто бы не смог сказать, что они дрались не честно, что они вообще не дрались, а только показывали себя. Нет, это был настоящий бой и вдруг… зверь оказался под человеком. Его гладкокожие руки разрывали волку пасть, и у зверя уже не было сил сдерживать челюсти.
— Почему же ты не убил меня?
— Не знаю… Наверное, потому, что сильный не должен убивать сильного, ибо те только и ждут, когда нас вообще не станет.
Они оба шли по тропе, волк и человек. Они понимали друг друга и больше ни о чем не говорили.
В тот год ходчий искал по лесам человека-волка. Странника вела неизъяснимая тяга этой встречи. Зачем? Он не мог ответить. По лесу бродила осень. Ветер обрывал паутину в словнике. Полыхала рябина по лесным застоинам. На кордоне только и говорили о том, как новгородцы воевали чудь. Били чудь по лесным засадам, тревожа инородцев на самых задворках. Но день за день подходили события покруче. Чудь таилась. Никто и не знал, сколько у нее воинов. Да и вдруг напали на Удолье. Выжгли все, посекли всех. Никто отойти не успел. Воеводы туда, а там уж и нет никого. Только дым да пепел, да кровь по жнивью а землю всохла. Стал Новгород собирать по удольям рать подсошную. А из города дружина снялась походом. Двумя днями позже узнали о дружине и на кордоне. Поджидали не сегодня-завтра, и вдруг в ворота с криком забились дети:
— Чудь идет!
Тревожно крик понесло эхо. В темных чащах осветили вспуганные птицы. Когда дети опомнились, рассказали, что чудь страшная. Мужики все здоровые, лохматые и глаза у них белые. Идут навстречу новгородской дружине.
Он вышел из леса и сразу увидел врага. Чудь стояла лагерем. Воин знал, как важно было удачно начать. Он взял в себя побольше воздуха, качнулся на ногах, пробуя их упругую силу и двинулся вперед. Первые воины полегли, как подрезанные стебли. Он задирал одного за другим, как волк, насевший на стадо. Он и был волком, был им всегда, от рождения и до этого дня. И побратим его был волком. Только один из них носил шкуру, а другой — кожу. Враг опомнился. Сколько уже стрел торчало в его спине. Нет, он не чувствовал боли, он вообще ничего не чувствовал в бою и в жизни. А секира гудела в его руке и чудь захлебнулась кровью. Но откуда-то зло и неотвратимо подступила боль. Она вернула его обратно и, сейчас падая и отступая все дальше в самого себя, он вдруг понял, что он человек и всегда был только человеком. Собрав последние силы, воин закричал, закричал по волчьи. Услышав его, из лесу вышел старый вожак и вся стая.
Когда днем позже новгородцы подошли к лесному ристалищу, им открылось явление великой битвы, где смерть соединила рядом в одной сцепке людей и волков.
|
|